Печка-буржуйка

Валерий Виноградов, фото из архива автора

Я не помню, когда мой папа спал. Рано утром уходил на работу. Мама давала ему цветной мешочек с затягивающей резинкой, это обед, и литровую зеленую бутылку с молоком. Папа совал всё это за пазуху, неловко обнимал маму и уходил, стараясь быть бодрым и надёжным. Папа после войны работал мастером фабричного и заводского обучения, короче, Ф.З.О.

Приходил домой поздно, но всегда с неизменной брезентовой сумкой, в которой был уголь.

О, уголь это не дрова…

Уголь – это тепло на всю ночь.

Печка-буржуйка трещала и стонала, наполняя нашу землянку волшебным теплом.

Папа после ужина садился на скамеечку напротив печки. Я молнией летел к папиным ногам.

Я ждал. Ждал, когда угли из печки свалятся на железный лист, лежащий у основания печки.

Угли падали на лис т, папа совком отправлял их обратно в печь и оставлял один горящий уголь на листе. Медленно доставал из кармана пачку папирос, вытаскивал из неё одну папиросу, совал её в рот, потом поднимал пылающий жаром уголь голой рукой, прикуривал свою папиросу, она начинала дымиться, а папа смотря на меня хитро и задорно, возвращал уголь обратно в печку-буржуйку.

«На долгую и добрую память жене и детям…»

Мне всегда казалось, что мой папа был волшебником.

– Да не волшебник я, сынок. Я просто отставной солдат.

Ранили меня в начале сорок четвертого года под Кёнигсбергом. Трое суток сидели в окопах. Пришёл приказ идти в наступление. Ох, как мы встрепенулись. Поднимая роту в атаку, пробежав метров триста-четыреста, я почувствовал, как жалом пчелы укололо меня в правую руку, а потом я уже ничего не помнил. Очнулся в медсанбате, врач хотел ампутировать руку по локоть.

– Как ампутировать? – спросил я.

– Ну, это значит отрезать, сынок.

Я кричал, ругался и не давал ни в какую ампутировать мне руку.

– Черт с тобой! – орал взбешенный моим упрямством врач. – Но когда пойдет гангрена, я оттяпаю твою клешню по плечо.

На этом и сошлись.

Врач вколол мне какие-то три укола: в руку, в живот и туда, на чем отдыхают усталые солдаты. Я уснул. Не знаю, сколько я спал и что делал со мной этот садист доктор, но, проснувшись, увидел свободную от бинтов руку, кисть была красно-малиновая. Рядом сидел мой мучитель – врач, он колдовал над пробирками. Увидев, что я проснулся, он улыбнулся мне и сказал:

– Везучий ты, капитан, и упрямый. Сохранил я тебе твою руку, будешь ей двигать, сгибать и разгибать пальцы, но ничего не чувствовать. Выдернул я из неё кое-какие нервы, о которых тебе не нужно знать. Полежишь ещё с недельку и на комиссию – там определят твою дальнейшую судьбу.

Вот так, сынок, я оказался дома. Меня наградили и комиссовали. И вот теперь я, как цирковой артист, показываю тебе фокусы с горящим углём.

Как-то странно шмыгнув носом, папа встал, надел телогрейку, сапоги, взяв складной железный метр и сапёрную лопату, вышел во двор.

«Мы идём к папе на помощь. Лида и Валя»

Папа задумал строить дом в нашем дворе, и эта мысль не давала ему покоя ни днём, ни ночью. Давным-давно стоит в нашем дворе дом.

Этот дом построил мой папа, невзирая на то, что его рука не совсем работала правильно.

До сих пор мне вспоминается наша уютная землянка с весёлой печкой-буржуйкой и усталый, но задорный папа, который голой рукой держал пылающий уголь и прикуривал от него папиросу "Беломорканал".

***

Поцелуй был по-детски робким,

Прикоснулись к щеке – щека,

И ушёл он бойкой походкой

Защищать страну от врага.

А от взрывов земля стонала,

С неба лился железный дождь,

А девчонка ему писала:

– Ну когда же ты милый придёшь?

Но ему было не до писем;

То окопы, то медсанбат…

До сих пор голоса их слышу,

Не познавших любви ребят.

***

На всех плакатах цифра – 45.

Солдат суровый – память для потомков.

Зовёт он в бой, но людям не понять,

Что тот солдат, он тоже был ребёнком.

Он был как все: колени в синяках,

Фингал под глазом, на локтях ушибы,

С рогаткой неизменною в трусах.

Он чувствовал себя непобедимым.

Потом июнь – хрустящий аттестат,

Сирени запах, первое свидание…

А утром срочно в горвоенкомат,

И поезд в смерть везёт без опоздания.

Года летят. Но цифра 45

Чеканит: горе, подвиги, победы…

Нам не вернуть тех пацанов назад,
А ведь они бы были чьи-то деды.